Нефтяная модель экономики перестала работать, а либералы и Координационный Совет окончательно дискредитировали себя. Об итогах 2012 года говорит экономист Михаил Делягин.
http://delyagin.ru/
суббота, 5 января 2013 г.
МИХАИЛ ДЕЛЯГИН 'НЕФТЬ ПЕРЕСТАЛА РАБОТАТЬ ИТОГИ 2012'
Нефтяная модель экономики перестала работать, а либералы и Координационный Совет окончательно дискредитировали себя. Об итогах 2012 года говорит экономист Михаил Делягин.
http://delyagin.ru/
Встреча с интересным человеком. Дмитрий Балалыкин
пятница, 4 января 2013 г.
Советский Союз: система координат
Заочный «круглый стол»
В заочном “круглом столе” принимают участие Евгений Абдуллаев, Темур Варки, Игорь Волгин, Андрей Волос, Борис Дубин, Борис Екимов, Евгений Евтушенко, Сергей Жадан, Игорь Золотусский, Игорь Иртеньев, Инна Кабыш, Евгений Клюев, Наталья Ключарёва, Павел Крусанов, Валентин Курбатов, Афанасий Мамедов, Юрий Мамлеев, Александр Мелихов, Алексей Торк, Сергей Шаргунов, Владимир Шаров, Дмитрий Шеваров
Мифология “советской Атлантиды” включает в себя историю страны, великие войны и события, рождающие праведников и злодеев. Мы попросили известных писателей разных поколений, национальностей, политических убеждений выстроить свою систему координат, ответив на вопросы:
1. Кто для вас герои и антигерои Советского Союза?
2. Что из произведений литературы (проза, поэзия и т.д.), кино, театра совет-ских лет останется, на ваш взгляд, в национальной культурной памяти?
3. В каких произведениях искусства, созданных в постсоветское время, наиболее точно осмыслен советский период отечественной истории?
Евгений Абдуллаев, поэт, прозаик, критик, г. Ташкент
1. Героями были все. Все сколько-то там миллионов. В разной степени. По-разному. Но, выделяю жирным шрифтом, все. И кто воевал, и кто нет. И кто сидел в лагерях, и кто не сидел, но работал в условиях, почти лагерных. И кто летал в космос, и кто не выезжал никуда дальше соседнего совхоза.
Советский Союз был военной страной. Почти всю свою историю он воевал. До начала тридцатых усмирял в Средней Азии и на Кавказе последних мятежников, или как их там теперь принято называть… В тридцатые — Испания, Халхин-Гол, Финская. В сороковые — Отечественная, потом, без паузы, Японская. В пятидесятые — ввод танков в Будапешт, в шестидесятые — в Прагу (что это было, если не войны?). В семидесятые — военный конфликт с Китаем, в восьмидесятые — Афган. Хотя, конечно, после Отечественной все уже шло по убывающей. И слава Богу.
Это была военная страна. Она воевала: внутри, на границах, везде. Когда не воевала, то восстанавливалась после войны, зализывая раны (так и не зализала до конца) и — готовясь к новой войне.
“Если завтра война, если завтра в поход…”
Хотя — нет; вот это будет точнее:
“Война с удачей переменной / Сто лет продержится вполне, / Хоть человек обыкновенный / Не видит радости в войне. / Он жрет дерьмо, одет он худо, / Он палачам своим смешен. / Но он надеется на чудо, / Пока поход не завершен!”
Эти строки из “Мамаши Кураж” можно было бы поставить эпиграфом к истории СССР. Вытеснить на обложке цвета запекшейся крови. Правда, та — Большая Советская война — продержалась немного меньше: семьдесят лет. Как только она закончилась — вначале вывели войска из Афгана, потом из Восточной Европы, — закончилась и страна. Страна по имени Война.
И жители этой страны были обречены на героизм. Тотальный и повседневный. Осознаваемый и неосознанный. Созидательный и разрушительный. Награждаемый и жестоко караемый.
Теперь об антигероях.
Антигерой Советского Союза — это не злодей (для меня, по крайней мере).
Это — тот самый “человек обыкновенный”, который “не видит радости в войне”. И не скрывает этого. И готов защищать свою негероическую, тихую, теплую жизнь. Отдать за нее все — кроме самой жизни, разумеется: он ведь не герой, он — антигерой.
Я не оговорился. Не не-герой, а антигерой. Поскольку всякий не-герой в этой стране (мне все хочется говорить этой, хотя она давно уже та) автоматически превращался в антигероя.
Первые три-четыре десятилетия антигерои СССР были вынуждены жить по законам, которые им навязывали герои. Подражать героям, порой даже становиться героями. Героями войны. Героями труда. Героями науки. Героями строек, школ, очередей, коммуналок.
Где-то с шестидесятых антигерои Советского Союза стали брать реванш. Они понемногу стали устраивать жизнь не по законам военного времени. Строить дома, а не времянки. Следить за своим здоровьем, а не махать рукой. Слушать Пугачеву, а не Краснознаменный хор им. Александрова. Отдыхать на Черном море, а не ехать за туманом. Хуже всего, что у самих героев стали рождаться дети-антигерои. И еще более антигероические внуки.
К концу семидесятых масса антигероев Советского Союза была уже настолько велика, и настолько устала “жрать” то самое и быть “одетой худо” (и при этом “надеяться на чудо”), что достаточно было лишь сигнала… Одного намека сверху, что отныне государство будет жить не по законам героизма, а по законам “обыкновенного человека”, чтобы все рухнуло. Такой сигнал был дан. Появился на трибуне уютного вида товарищ и, попивая молочко, заговорил об общечеловеческих ценностях. И все рухнуло.
Развалины Союза придавили собой последние остатки героизма. Героями нового времени становились антигерои прежнего.
2. В чьей — “национальной культурной памяти”? Русской? Узбекской? Латыш-ской?.. Единая “национальная культурная память” была — точнее, складывалась, у советских людей. И единство ее удерживалось изнутри идеологическими и образовательными скрепами, а снаружи — “железным занавесом”. Последние двадцать лет память дефрагментируется. Что-то спешно наращивается (особенно, в бывших республиках), что-то удаляется и шмякается в таз.
Да и насчет того, что эта память будет культурной, — не уверен. Там, где нет опасности потерять культуру (в результате войн или бедствий), — там исчезает потребность и сохранять ее. В этом смысле культура, как мы ее понимаем (мы — родившиеся и хотя бы ходившие в школу при Союзе), — советский феномен, связанный с ее сохранением, отстаиванием, защитой. Со своего рода героизмом. Сегодня культура — это просто один из видов информации (не всегда полезной) и способов досуга (не слишком удобный). Культура превращается в “неуловимого Джо”.
Нет, разумеется, что-то и где-то от произведений советского времени останется. Только не знаю — что. И не рискну сказать — где. На каких-нибудь пыльных стеллажах провинциальной библиотеки. Или на каком-нибудь малопосещаемом сайте Интернета…
3. На этот вопрос, конечно, ответить полегче… Хотя вот перебираю в памяти — и не одно произведение назвать не могу. Как-то целокупно они этот период отражают. Большинство авторов родилось еще в советское время и, понятно, пишут про то, что знают и помнят. Но у каждого в голове свой Союз. Да и чтобы “осмыслить советский период” — это ж какой эпос нужен! А с эпосами сегодня в прозе явный дефицит. Поскольку эпосу нужны — да, именно герои. Герои, поступки, страдания, гвоздь в груди. Эпос невозможно вырастить в горшке с геранью.
Конечно, у некоторых: например, у Астафьева, Аксенова (не везде), Азольского — еще можно встретить и героев, и эпическое дыхание. У писателей двадцатых — начала тридцатых годов рождения. Для которых Война была частью пережитого и осмысленного жизненного опыта. Они еще застали людей, из которых можно было, как в известном стихотворении, делать гвозди. Когда пришло мое поколение, большинство этих людей-гвоздей уже ушло в трансцендентный металлолом, а остатки ржавели в виде скандальных пенсионеров.
Поэтому и получается сегодня у прозаиков советский период, взятый с точки зрения его не-героев и антигероев. Вместо героев — “Шурики”. “Искренне Ваши”.
Я имею в виду не одну Улицкую (у нее есть хотя бы почти героический Штайн — хотя и не советский). Это и Терехов, и Шишкин, и Солоух, и Хемлин... Большинство. Да и в свой скромный огородец могу тот же камень бросить.
В советской литературе (о советском периоде) было слишком тесно от героев — причем многие были явно не из плоти и крови, и даже не из железа, а из гипса и папье-маше, и издавали при щелканье полый трухлявый звук.
В постсоветской литературе (о советском периоде) — избыток не-героев и антигероев. Все они вроде бы из плоти и крови — но плоти этой (со всеми ее отправлениями) явно с перебором; и кровь у них какая-то жидкая, неинтересная.
Где истина? Наверное, посередине между этими двумя крайностями. Но там пока пусто.
Игорь Волгин, литературовед, г. Москва
1. Боюсь, что ответ очевиден до банальности. Ну, разумеется, те, кто поднимали и держали страну. Если есть города-герои, почему не может быть и народа-героя? Герои те, кто совпадал с его глубинной сутью, с его самоотверженностью, с его творческим порывом... Легко назвать имена Королева, Гагарина, маршала Жукова (вспомним стихи Иосифа Бродского), Дмитрия Лихачева... К счастью, имя им — легион. Труднее с политиками. Куда девать Ленина, Сталина, Троцкого и даже Хрущева, Брежнева и Горбачева? С одной стороны, они безусловно, герои эпохи (не в смысле нравственных оценок, а как действующие персонажи истории: из песни слова не выкинешь). Но у них есть все основания числиться и антигероями.
Поэтому давайте сначала договоримся о терминах.
2. Очень многое. Во-первых, поэзия мощная, бесконечно разнообразная, по широте лирического охвата превосходящая даже XIX век. От Маяковского до Брод-ского... И не только Мандельштам, Цветаева, Ахматова, но и великолепное военное поколение — Межиров, Слуцкий, Самойлов, Левитанский, Винокуров, Ваншенкин... Из этой песни тоже слова не выкинешь. Проза — Шолохов, Платонов, Булгаков, Шукшин, Солженицын, может быть, Бабель, Паустовский, Катаев. Кино — от “Чапаева” и “Веселых ребят” до “Иронии судьбы...” — там много чего “есть посмотреть”. Театр Станиславского, Вахтангова, Товстоногова, может быть, Любимова... Правда, национальная культурная память — вещь изменчивая и не всегда справедливая.
3. Мне кажется, этот период еще не осмыслен. Причем не только эпически, но даже лирически. Для большого искусства, как ни странно, это пока terra inсognita. Про конъюнктурные поделки я не говорю.
Евгений Евтушенко, поэт, Талса, Оклахома
1. Герои — Максимилиан Волошин, Андрей Платонов, Анна Ахматова, Осип Мандельштам, Борис Пастернак, Василий Гроссман, Михаил Булгаков, Дмитрий Шостакович, Александр Солженицын, Евгения Гинзбург, Андрей Сахаров и многие самых разных профессий и социальных слоев малоизвестные люди, которые в нечеловеческих условиях сохранили человечность.
2. Помимо творчества уже перечисленных писатетелей хотел бы добавить такие замечательные произведения, как “Детство”, “В людях” М. Горького, написанные до революции, — они сыграли большую роль в моем становлении, “Двенадцать” Блока, “Двенадцать стульев” и “ Золотой теленок” Ильфа и Петрова, “Три Толстяка” Олеши, “Верный Руслан” Г. Владимова, рассказы Шаламова, Зощенко, “Василий Теркин” А.Твардовского, лучшие стихи поэтов-фронтовиков и шестидесятников.
Из фильмов — “Чапаев” братьевых Васильевых, “Иван Грозный”, “Летят журавли” М. Калатозова, “Андрей Рублев” А. Тарковского, “Идиот” И. Пырьева, “Комиссар” А. Аскольдова, “Покаяние” Т. Абуладзе, “Скверный анекдот” В. Наумова, “Не-оконченная пьеса для механического пианино” Н. Михалкова и его “Двенадцать”, “Холодное лето пятьдесят третьего” А. Прошкина и незаслуженно “неувиденный” ни критиками, ни зрителями фильм А. Галина “Плащ Казановы” с гениальной Чуриковой.
Заслуженно незабываемыми останутся многие спектакли любимовского театра на Таганке, ефремовского “Современника”, захаровского Ленкома, театров Товстоногова, Додина, Фоменко, Роберта Стуруа и концерты великого Аркадия Райкина...
Игорь Золотусский, критик, литературовед, г. Москва
1. Герой Н.И. Вавилов, антигерой Л.Троцкий.
2. “Возвращение” Андрея Платонова, “Привычное дело” Василия Белова. Если говорить о театре, то это “Ревизор” Гоголя в постановке Георгия Товстоногова, БДТ, 70-е годы. В кино я отметил бы только “Балладу о солдате” Григория Чухрая.
3. Таких произведений я не знаю
Далее http://magazines.russ.ru/druzhba/2012/12/s15.html
четверг, 3 января 2013 г.
Копилка мудрости
1. Неудача - это просто возможность начать снова, но уже
более мудро. Генри Форд
2. Если проблему
можно разрешить, не стоит о ней беспокоиться. Если проблема неразрешима, беспокоиться
о ней бессмысленно. Далай Лама
3. Даже если вы очень
талантливы и прилагаете большие усилия, для некоторых результатов просто
требуется время: вы не получите ребенка через месяц, даже если заставите
забеременеть девять женщин. Уоррен Баффет
4. Раз в жизни
фортуна стучится в дверь каждого человека, но человек в это время нередко сидит
в ближайшей пивной и никакого стука не слышит.
Марк Твен
5. Наш большой
недостаток в том, что мы слишком быстро опускаем руки. Наиболее верный путь к
успеху – все время пробовать еще один раз.
Томас Эдисон
6. Лично я люблю
землянику со сливками, но рыба почему-то предпочитает червяков. Вот почему,
когда я иду на рыбалку, я думаю не о том, что люблю я, а о том, что любит
рыба. Дейл Карнеги
7. Просыпаясь утром,
спроси себя: «Что я должен сделать?» Вечером, прежде чем заснуть: «Что я
сделал?». Пифагор
8. Бедный, неудачный,
несчастливый и нездоровый это тот, кто часто использует слово
"завтра". Роберт
Кийосаки
9. Старики всегда
советуют молодым экономить деньги. Это плохой совет. Не копите пятаки.
Вкладывайте в себя. Я в жизни не сэкономил и доллара, пока не достиг сорока
лет. Генри Форд
10. Я этого хочу.
Значит, это будет. Генри Форд
11. Я не терпел
поражений. Я просто нашёл 10 000 способов, которые не работают. Томас Эдисон
12. Тяжёлый труд -
это скопление легких дел, которые вы не сделали, когда должны были
сделать. Джон Максвелл
13. Раньше я говорил:
"Я надеюсь, что все изменится". Затем я понял, что существует
единственный способ, чтобы все изменилось— измениться мне самому. Джим
Рон
14. Урок, который я
извлек и которому следую всю жизнь, состоял в том, что надо пытаться, и
пытаться, и опять пытаться - но никогда не сдаваться! Ричард
Бренсон
15. Делай сегодня то,
что другие не хотят, завтра будешь жить так, как другие не могут.
16. Помните, вы вчера
говорили о крыльях?.. Крылья у меня выросли — да лететь некуда. (И.С. Тургенев. Ася)
среда, 26 декабря 2012 г.
К 150-летию Евгения Базарова
Галина Ребель, профессор Пермского государственного педагогического университета
Конечно, 150 лет исполнилось не Базарову, а одному из величайших русских романов – «Отцам и детям», но ведь герой и роман появились на свет, то бишь явились на суд нетерпеливо ожидавшей этого события публики, одновременно – в 1862 году.
Что же касается вынесенного в заголовок статьи афоризма, совершенно базаровского по духу, то принадлежит он другому герою, впервые предъявленному телезрителям в 2010-ом.
Когда на практическом занятии по литературе я пытала третьекурсников на тему – что вам сегодня Базаров? какое отношение он имеет к вам и к вашей жизни? – Юлия Казенова вдруг предложила это сравнение – Базарова с Шерлоком Холмсом в исполнении Бенедикта Камбербэтча.
И временная цепь замкнулась.
Конечно! Интеллектуальная дерзость, самоуверенность и в то же время ранимость, обаяние сильной личности и неизбежная уязвимость ее, нестандартная привлекательность, странность облика и живая пульсация мысли, наглядная демонстрация процесса думания – все, что так захватывающе сыграл Камбербэтч, и есть зерно, стержень, суть личности Евгения Базарова.
В России, где, по чеховскому определению, на одного умного приходится десять дураков (это соотношение, конечно, универсальное, но в иных странах по крайней мере дороги, в том числе проложенные на социально-политическом поле, лучше), Базаров и по сей день – явление исключительное.
Примечательно, что молодой Чехов чрезвычайно похож на тургеневского героя – и обликом, и системой ценностей, в которой превалирует так раздражавший критиков «позитивизм» (то бишь материализм и реализм), и трезво-аналитическим складом ума, и снисходительным отношением к женщине, и скепсисом по поводу романтических чувств, не говоря уже о «профориентации».
Что же касается Базарова, то это, пожалуй, самый современный – т.е. самый востребованный, необходимый, но по-прежнему чрезвычайно редко встречающийся в жизни, и еще реже в литературе, тип героя.
Прежде всего потому необходимый, что он – человек дела. Не только конкретного профессионального дела научного исследования и медицинской практики, которое в восприятии близоруких критиков и поверхностных читателей редуцировалось до резания лягушек, но и большого социального дела, о котором он не склонен трезвонить: «Выйдет случай что-нибудь сделать – прекрасно, а не выйдет – по крайней мере тем будешь доволен, что заранее напрасно не болтал».
Мужественная сдержанность, нерасположенность к словоизлияниям, откровениям и рефлексивным самоистязаниям выгодно отличают Базарова от многочисленных литературных персонажей, большая часть жизненной энергии которых уходит в слова, слова, слова.
Но еще важнее то, о чем уже сказано выше и что необходимо вновь и вновь настоятельно акцентировать, ибо из всего базаровского нигилизма часто усваивается только «лейбл» отрицание, в то время как суть этого отрицания созидательная: критическое, т.е. осмысленное, содержательное, аналитическое отношение ко всему сущему.
Базаров – человек мысли. Он ничто не принимает на веру, ничему не поклоняется слепо – именно в этом смысле он отрицает пресловутые авторитеты, принципы и прочие общие места.
При этом, в отличие от других сокрушителей основ, которые взамен чужих и чуждых им теорий и идей спешат представить свои собственные, кажущиеся им более правильными, Базаров не метит в носители последней истины, в пророки, благодетели и спасители человечества.
« – Да правда-то где, на какой стороне?», – спрашивает Аркадий.
« – Где? Я тебе отвечу, как эхо: где?» – отвечает его кажущийся самонадеянным приятель.
В контексте этого разговора, когда Базаров, что бывает с ним крайне редко, приоткрывается изнутри, по-другому выглядит и его неготовность «строить».
Он силен в критике современных устоев, его обличительная тирада, прозвучавшая 150 лет назад, практически без коррекции и купюр накладывается на современную российскую действительность:
«…Прежде, в недавнее еще время, мы говорили, что чиновники наши берут взятки, что у нас нет ни дорог, ни торговли, ни правильного суда...
… А потом мы догадались, что болтать, все только болтать о наших язвах не стоит труда, что это ведет только к пошлости и доктринерству; мы увидали, что и умники наши, так называемые передовые люди и обличители, никуда не годятся, что мы занимаемся вздором, толкуем о каком-то искусстве, бессознательном творчестве, о парламентаризме, об адвокатуре и черт знает о чем, когда дело идет о насущном хлебе, когда грубейшее суеверие нас душит, когда все наши акционерные общества лопаются единственно оттого, что оказывается недостаток в честных людях, когда самая свобода, о которой хлопочет правительство, едва ли пойдет нам впрок, потому что мужик наш рад самого себя обокрасть, чтобы только напиться дурману в кабаке»…
Но на реплику Николая Петровича «Вы все отрицаете, или, выражаясь точнее, вы все разрушаете... Да ведь надобно же и строить» Базаров честно отвечает: «Это уже не наше дело... Сперва нужно место расчистить».
Честно – потому что совершенно очевидно не разделяет утопических идей своих современников революционеров-демократов, в отличие от них, он НЕ ЗНАЕТ, как «обустроить Россию». И не боится в этом признаться.
Надо сказать, что воинственный радикализм базаровскому отрицанию придает Аркадий – это его «ученическая», т.е. заостренная и выпрямленная, формула: «Мы ломаем, потому что мы сила», – хотя Базаров, разумеется, несет ответственность за соблазнение «малых сих» – и не Аркадия, для которого нигилизм стал всего лишь естественным фактором роста, а разного рода ситниковых, которые воображают себя его последователями и которых он не разуверяет в этом, не гонит от себя прочь.
Однако подчеркнем еще раз: «программы» Базаров явно не имеет – и это, как ни странно может показаться на первый взгляд, свидетельство политической трезвости, самокритичности, особенно если учесть, чем отозвались программы его «единомышленников» в реальной российской истории.
Позже, по другому поводу, он произнесет знаменательные слова, которыми обозначит суть своего нигилизма:
«С теоретической точки зрения дуэль – нелепость; ну, а с практической точки зрения – это дело другое».
«Практическое» поведение Базарова в отношениях с Кирсановыми, собственными родителями, с Одинцовой наглядно свидетельствует о том, что его критический пафос отнюдь не равен бездумному и радикальному стремлению «ломать» все подряд.
Трезвость мысли, всегдашняя, постоянная готовность к анализу и пересмотру позиций предопределяет то стремительное внутреннее движение, личностное развитие, которое происходит между первым и последним предъявлением Базарова в романе.
Базаров – человек растущий. На глазах у читателя за свою короткую романную жизнь он из самонадеянного, дерзкого юноши, каким кажется вначале1, превращается в зрелого, глубокого, сложного человека, в фигуру масштабную и – трагическую.
При этом он никогда не изменяет главному в себе – дерзости и бесстрашию мысли.
Не поспевающий за Базаровым читатель хватается, как за спасательные круги, за хлесткие базаровские афоризмы, принимает их на веру в качестве выношенных постулатов, в то время как чаще всего это – контекстуальные, ситуативные высказывания.
О демонстративном «антиэстетизме» Базарова и его несомненном эстетическом и стилистическом чутье нам уже приходилось писать2.
Здесь обратим внимание на другой аспект школярского набора базаровских прегрешений, в который входит отрицание искусства, науки и любви, – про отрицание общественно-политического устройства «школяры» как правило забывают или вообще не знают.
Привычно повторяя, что Базаров отрицает науку, читатель редко задается естественным и необходимым в этой ситуации вопросом: Базаров – ученый, исследователь, как же он может отрицать науку, т.е. то, чем занимается сам?
Напомним романный контекст. После перепалки на тему искусства, Павел Петрович (между прочим, равно далекий и от поэтов, и от «химиков»), спрашивает: «Значит, вы верите в одну науку?»
Вот на это и следует очередной нигилистический залп: «Я уже доложил вам, что ни во что не верю; и что такое наука – наука вообще? Есть науки, как есть ремесла, знания; а наука вообще не существует вовсе».
Резкость формулировки не должна заслонять ее сути: Базаров не отрицает науку – химию, или физику, или математику – Базаров не верит в науку вообще. Здесь два важных аспекта: во-первых, наука, с точки зрения Базарова, не область веры, а область знания; во-вторых, «наука вообще», то есть философия, претендует на статус метанауки, сверхнауки, всеобъемлющего системного всезнания, которое не верифицируется опытом, практикой, в связи с чем и происходит подмена понятий и подстановка веры на место доказательности.
Следует подчеркнуть, что «нигилистическое» отношение к философии героя «Отцов и детей» коренится в воззрениях самого автора. Тургенев изучал предмет разносторонне и досконально, даже собирался стать преподавателем философии, однако в результате многолетних штудий пришел к тем самым выводам, которые и лежат в основе базаровского скепсиса.
Вот что, в частности, писал он братьям Бакуниным за двадцать лет до «Отцов и детей», в 1842 г., после сдачи магистерского экзамена: «Объявляю вам, что я выдержал экзамен из философии блестящим образом – то есть наговорил с три короба разных общих мест – и привел профессоров в восторг, хотя я уверен, что все специально-ученые (историки, математики и т.д.) не могли внутренно не презирать и философию и меня: да, помилуйте, я бы их стал презирать, если б они меня не презирали!..» [ТП, т. 1, с. 224]
Базаров и принадлежит к числу тех «специально-ученых», которые презирают производителей «общих мест» – умозрительных Универсумов-Абсолютов.
Причем в случае Базарова эта позиция оплачена самой высокой ценой и подтверждена перед лицом абсолютного небытия, ибо в бессмертие он не верит.
Да, он не победил время («А что касается до времени – отчего я от него зависеть буду? Пускай же лучше оно зависит от меня», – говорил он в начале романа), но и не изменил себе.
Масштаб его притязаний соответствовал масштабу личности.
Смерть Базарова стала художественной кульминацией его судьбы, потому что именно в ситуации этого предельного испытания обнаруживается и реализуется миссия и мера трагического героя.
«…Я нужен России... Нет, видно, не нужен. Да и кто нужен?..» – спрашивал он, умирая.
Весь последующий исторический опыт свидетельствует о том, что государству российскому как правило не только не нужны, но и глубоко враждебны думающие, самостоятельные люди.
Тем больше они нужны России. Сегодняшней, надорванной бесконечными ломками и катаклизмами, – особенно…
http://philolog.pspu.ru/module/magazine/do/mpub_21_447
«Думайте – это теперь сексуально!»
Конечно, 150 лет исполнилось не Базарову, а одному из величайших русских романов – «Отцам и детям», но ведь герой и роман появились на свет, то бишь явились на суд нетерпеливо ожидавшей этого события публики, одновременно – в 1862 году.
Что же касается вынесенного в заголовок статьи афоризма, совершенно базаровского по духу, то принадлежит он другому герою, впервые предъявленному телезрителям в 2010-ом.
Когда на практическом занятии по литературе я пытала третьекурсников на тему – что вам сегодня Базаров? какое отношение он имеет к вам и к вашей жизни? – Юлия Казенова вдруг предложила это сравнение – Базарова с Шерлоком Холмсом в исполнении Бенедикта Камбербэтча.
И временная цепь замкнулась.
Конечно! Интеллектуальная дерзость, самоуверенность и в то же время ранимость, обаяние сильной личности и неизбежная уязвимость ее, нестандартная привлекательность, странность облика и живая пульсация мысли, наглядная демонстрация процесса думания – все, что так захватывающе сыграл Камбербэтч, и есть зерно, стержень, суть личности Евгения Базарова.
В России, где, по чеховскому определению, на одного умного приходится десять дураков (это соотношение, конечно, универсальное, но в иных странах по крайней мере дороги, в том числе проложенные на социально-политическом поле, лучше), Базаров и по сей день – явление исключительное.
Примечательно, что молодой Чехов чрезвычайно похож на тургеневского героя – и обликом, и системой ценностей, в которой превалирует так раздражавший критиков «позитивизм» (то бишь материализм и реализм), и трезво-аналитическим складом ума, и снисходительным отношением к женщине, и скепсисом по поводу романтических чувств, не говоря уже о «профориентации».
Что же касается Базарова, то это, пожалуй, самый современный – т.е. самый востребованный, необходимый, но по-прежнему чрезвычайно редко встречающийся в жизни, и еще реже в литературе, тип героя.
Прежде всего потому необходимый, что он – человек дела. Не только конкретного профессионального дела научного исследования и медицинской практики, которое в восприятии близоруких критиков и поверхностных читателей редуцировалось до резания лягушек, но и большого социального дела, о котором он не склонен трезвонить: «Выйдет случай что-нибудь сделать – прекрасно, а не выйдет – по крайней мере тем будешь доволен, что заранее напрасно не болтал».
Мужественная сдержанность, нерасположенность к словоизлияниям, откровениям и рефлексивным самоистязаниям выгодно отличают Базарова от многочисленных литературных персонажей, большая часть жизненной энергии которых уходит в слова, слова, слова.
Но еще важнее то, о чем уже сказано выше и что необходимо вновь и вновь настоятельно акцентировать, ибо из всего базаровского нигилизма часто усваивается только «лейбл» отрицание, в то время как суть этого отрицания созидательная: критическое, т.е. осмысленное, содержательное, аналитическое отношение ко всему сущему.
Базаров – человек мысли. Он ничто не принимает на веру, ничему не поклоняется слепо – именно в этом смысле он отрицает пресловутые авторитеты, принципы и прочие общие места.
При этом, в отличие от других сокрушителей основ, которые взамен чужих и чуждых им теорий и идей спешат представить свои собственные, кажущиеся им более правильными, Базаров не метит в носители последней истины, в пророки, благодетели и спасители человечества.
« – Да правда-то где, на какой стороне?», – спрашивает Аркадий.
« – Где? Я тебе отвечу, как эхо: где?» – отвечает его кажущийся самонадеянным приятель.
В контексте этого разговора, когда Базаров, что бывает с ним крайне редко, приоткрывается изнутри, по-другому выглядит и его неготовность «строить».
Он силен в критике современных устоев, его обличительная тирада, прозвучавшая 150 лет назад, практически без коррекции и купюр накладывается на современную российскую действительность:
«…Прежде, в недавнее еще время, мы говорили, что чиновники наши берут взятки, что у нас нет ни дорог, ни торговли, ни правильного суда...
… А потом мы догадались, что болтать, все только болтать о наших язвах не стоит труда, что это ведет только к пошлости и доктринерству; мы увидали, что и умники наши, так называемые передовые люди и обличители, никуда не годятся, что мы занимаемся вздором, толкуем о каком-то искусстве, бессознательном творчестве, о парламентаризме, об адвокатуре и черт знает о чем, когда дело идет о насущном хлебе, когда грубейшее суеверие нас душит, когда все наши акционерные общества лопаются единственно оттого, что оказывается недостаток в честных людях, когда самая свобода, о которой хлопочет правительство, едва ли пойдет нам впрок, потому что мужик наш рад самого себя обокрасть, чтобы только напиться дурману в кабаке»…
Но на реплику Николая Петровича «Вы все отрицаете, или, выражаясь точнее, вы все разрушаете... Да ведь надобно же и строить» Базаров честно отвечает: «Это уже не наше дело... Сперва нужно место расчистить».
Честно – потому что совершенно очевидно не разделяет утопических идей своих современников революционеров-демократов, в отличие от них, он НЕ ЗНАЕТ, как «обустроить Россию». И не боится в этом признаться.
Надо сказать, что воинственный радикализм базаровскому отрицанию придает Аркадий – это его «ученическая», т.е. заостренная и выпрямленная, формула: «Мы ломаем, потому что мы сила», – хотя Базаров, разумеется, несет ответственность за соблазнение «малых сих» – и не Аркадия, для которого нигилизм стал всего лишь естественным фактором роста, а разного рода ситниковых, которые воображают себя его последователями и которых он не разуверяет в этом, не гонит от себя прочь.
Однако подчеркнем еще раз: «программы» Базаров явно не имеет – и это, как ни странно может показаться на первый взгляд, свидетельство политической трезвости, самокритичности, особенно если учесть, чем отозвались программы его «единомышленников» в реальной российской истории.
Позже, по другому поводу, он произнесет знаменательные слова, которыми обозначит суть своего нигилизма:
«С теоретической точки зрения дуэль – нелепость; ну, а с практической точки зрения – это дело другое».
«Практическое» поведение Базарова в отношениях с Кирсановыми, собственными родителями, с Одинцовой наглядно свидетельствует о том, что его критический пафос отнюдь не равен бездумному и радикальному стремлению «ломать» все подряд.
Трезвость мысли, всегдашняя, постоянная готовность к анализу и пересмотру позиций предопределяет то стремительное внутреннее движение, личностное развитие, которое происходит между первым и последним предъявлением Базарова в романе.
Базаров – человек растущий. На глазах у читателя за свою короткую романную жизнь он из самонадеянного, дерзкого юноши, каким кажется вначале1, превращается в зрелого, глубокого, сложного человека, в фигуру масштабную и – трагическую.
При этом он никогда не изменяет главному в себе – дерзости и бесстрашию мысли.
Не поспевающий за Базаровым читатель хватается, как за спасательные круги, за хлесткие базаровские афоризмы, принимает их на веру в качестве выношенных постулатов, в то время как чаще всего это – контекстуальные, ситуативные высказывания.
О демонстративном «антиэстетизме» Базарова и его несомненном эстетическом и стилистическом чутье нам уже приходилось писать2.
Здесь обратим внимание на другой аспект школярского набора базаровских прегрешений, в который входит отрицание искусства, науки и любви, – про отрицание общественно-политического устройства «школяры» как правило забывают или вообще не знают.
Привычно повторяя, что Базаров отрицает науку, читатель редко задается естественным и необходимым в этой ситуации вопросом: Базаров – ученый, исследователь, как же он может отрицать науку, т.е. то, чем занимается сам?
Напомним романный контекст. После перепалки на тему искусства, Павел Петрович (между прочим, равно далекий и от поэтов, и от «химиков»), спрашивает: «Значит, вы верите в одну науку?»
Вот на это и следует очередной нигилистический залп: «Я уже доложил вам, что ни во что не верю; и что такое наука – наука вообще? Есть науки, как есть ремесла, знания; а наука вообще не существует вовсе».
Резкость формулировки не должна заслонять ее сути: Базаров не отрицает науку – химию, или физику, или математику – Базаров не верит в науку вообще. Здесь два важных аспекта: во-первых, наука, с точки зрения Базарова, не область веры, а область знания; во-вторых, «наука вообще», то есть философия, претендует на статус метанауки, сверхнауки, всеобъемлющего системного всезнания, которое не верифицируется опытом, практикой, в связи с чем и происходит подмена понятий и подстановка веры на место доказательности.
Следует подчеркнуть, что «нигилистическое» отношение к философии героя «Отцов и детей» коренится в воззрениях самого автора. Тургенев изучал предмет разносторонне и досконально, даже собирался стать преподавателем философии, однако в результате многолетних штудий пришел к тем самым выводам, которые и лежат в основе базаровского скепсиса.
Вот что, в частности, писал он братьям Бакуниным за двадцать лет до «Отцов и детей», в 1842 г., после сдачи магистерского экзамена: «Объявляю вам, что я выдержал экзамен из философии блестящим образом – то есть наговорил с три короба разных общих мест – и привел профессоров в восторг, хотя я уверен, что все специально-ученые (историки, математики и т.д.) не могли внутренно не презирать и философию и меня: да, помилуйте, я бы их стал презирать, если б они меня не презирали!..» [ТП, т. 1, с. 224]
Базаров и принадлежит к числу тех «специально-ученых», которые презирают производителей «общих мест» – умозрительных Универсумов-Абсолютов.
Причем в случае Базарова эта позиция оплачена самой высокой ценой и подтверждена перед лицом абсолютного небытия, ибо в бессмертие он не верит.
Да, он не победил время («А что касается до времени – отчего я от него зависеть буду? Пускай же лучше оно зависит от меня», – говорил он в начале романа), но и не изменил себе.
Масштаб его притязаний соответствовал масштабу личности.
Смерть Базарова стала художественной кульминацией его судьбы, потому что именно в ситуации этого предельного испытания обнаруживается и реализуется миссия и мера трагического героя.
«…Я нужен России... Нет, видно, не нужен. Да и кто нужен?..» – спрашивал он, умирая.
Весь последующий исторический опыт свидетельствует о том, что государству российскому как правило не только не нужны, но и глубоко враждебны думающие, самостоятельные люди.
Тем больше они нужны России. Сегодняшней, надорванной бесконечными ломками и катаклизмами, – особенно…
http://philolog.pspu.ru/module/magazine/do/mpub_21_447
понедельник, 24 декабря 2012 г.
воскресенье, 16 декабря 2012 г.
Порка по науке
Андрей Максимов (писатель, член Академии Российского телевидения)
У меня вопрос тут возник один: педагогика - это вообще наука или как? С одной стороны, если есть "доктор педагогических наук" - значит, наука имеет место.
А с другой - открываю книгу и читаю такие слова: "Методика преподавания большинства школьных предметов как в XVIII, так и в начале XIX века заключалась, главным образом, в заучивании предмета наизусть... О том, что учение должно не только "обогащать память детей", но и развивать их мыслительные способности, сообразительность, приучать их думать и рассуждать, стали догадываться лишь в XIX веке".
Хочется добавить: а в XXI забыли! Понятно, что в современной школе речь идет именно о заучивании. Ну, право слово, разве для того, чтобы сдать ЕГЭ, нужны "мыслительные способности" или "сообразительность"?
То есть так получается, увы, что мы учим детей по методике XVIII века. Вот я и спрашиваю: есть такая наука - педагогика или как? Потому как если она есть, то должна развиваться вперед, и не могут в XXI веке учить по тем принципам, которые считались актуальными три века назад!
Вы понимаете, что происходит? Три века назад считалось, что главное в обучении детей - память. Прямо так и говорили: "Укрепляйте сколько возможно вашу память: без нее слабы все другие способности ума". Потом разные умы великие поняли: нет, главное не чтобы ребенок зубрил, а чтобы он понимал, чтобы умел учиться. Вообще "научить учиться" - вот она основная задача школы, стали постепенно догадываться педагогические умы.
Однако потом все застопорилось, а потом и вовсе повернуло назад: от детей опять стали требовать зубрежки.
Скажите, пожалуйста, такое может быть, чтобы в физике или психологии наука вдруг развернулась на три века назад? Вдруг, скажем, решили, что нет подсознания - и стали из этого исходить. Абсурд? Абсурд.
Так педагогика - это наука или что?
А может, коли так пошло, нам вообще рухнуть на три века назад и начать детей пороть? "В XVIII веке пороли практически всех детей; в начале XIX (нравы смягчились) - около 90%". Своих детей порол Жуковский! Да что там Жуковский... Страшно произнести, но детей бил Пушкин! Сестра Пушкина О.С. Павлищева сообщала в письме: "Александр порет своего мальчишку, которому всего два года; Машу он тоже бьет, впрочем, он нежный отец".
Как вам? Может, взять на вооружение, дабы быть совсем уж последовательными? Любишь своего ребенка - на конюшню... простите, в гараж - и розгами.
На Руси детей били не потому, что хотели наказать, а для профилактики. Провинившихся - больше, остальных - чтобы неповадно было. И наука педагогическая тогда это все поддерживала. Что уж тут много говорить, если сам Иоанн Златоуст велел детей пороть?..
Наука (особенно, которая не точная), как известно, что угодно доказать может. Раньше, к примеру, считалось, что матери вредно ребенка своего грудью кормить, отсюда и пошли кормилицы. Их не жалко - они ж крепостные! - пусть занимаются делом вредным. Нынче-то ситуация изменилась, причем кардинально, и кормление считается полезным как для матери, так и для ребенка.
А вот если читатель "Российской газеты" возьми, да и подумай: чего это, собственно говоря, автор про все это рассказывает? По какому такому поводу?
Отвечаю. На книжной выставке "Нон фикшн" купил я совершенно поразительную книгу Веры Боковой "Отроку благочестие блюсти... Как наставляли дворянских детей". Книга эта, с одной стороны, опережает время: на ней написано, что она вышла в издательстве "ЛомоносовЪ" в 2013 году, который, как я успел заметить, пока еще не наступил. Но с другой - абсолютно нашему времени соответствует: тираж ее - внимание! - 1 (одна) тысяча экземпляров.
Все факты, которые я сейчас изложил, взяты из нее. И еще в ней есть масса других поразительных фактов, цитат, историй. Книга Веры Боковой заставляет делать то, что не всякая книга, выходящая у нас что в этом, что в будущем году, делать заставит: а именно - думать.
То, что такая книга выходит таким тиражом - еще раз внимание! - позор! Будь моя воля, я бы ее бесплатно раздавал всем педагогам и ученым педагогическим - то есть людям, которые делами своими должны доказать, что педагогика - это наука. Чтобы она знали, откуда есть пошло образование на Руси и чтобы в наш век, извините, модернизации не возвращались на три века назад.
Впрочем, есть в книге и параллели, скажем так, успокаивающие. Нынче, как известно, родители озабочены тем, как бы запретить детям компьютер. А вот со второй трети XIX века детям, оказывается, запрещали читать книги. Например, Дюма-отца, потому что книги эти мешали делать уроки!
Да что там Дюма-отец! Я.П. Полонский свидетельствовал: "Пушкин в те далекие годы считался поэтом не вполне приличным. Молодежи в руки не давали стихов его... По рукам гимназистов ходило немало рукописных поэм Пушкина. Так, не в печати, а в рукописных тетрадках впервые удалось мне прочесть и "Графа Нулина", и "Евгения Онегина".
Незнакомый мне автор Вера Бокова написала очень хорошую, очень нужную и, я бы сказал, своевременную книгу. Которую должны прочитать все, кому не безразлична судьба образования в России. То есть - все.
Ну, правда же: если нам так нравится наступать на одни и те же грабли, то, может, имеет смысл грабли изучить? Вдруг тогда наступать больше не захочется?
http://www.rg.ru/2012/12/17/maksimov.html
Подписаться на:
Сообщения (Atom)