Дина Рубина:«Терпеть не могу, когда восклицают «вау!»

Дина Рубина: «Любая игра через какое-то небольшое время становится второй натурой. Те, кто сейчас шутливо подписывает книги и письма словом «аффтар», могут незаметно запамятовать, как это слово пишется по-русски»
© Из личного архива Дины Рубиной


— Какие слова вы сейчас считаете ключевыми?

— Это хороший вопрос к политику, журналисту, общественному деятелю. Не к писателю, у которого нет слов ключевых или не ключевых. Вернее, есть, если рассматривать этот вопрос в контексте его текущей работы. Я сейчас пишу роман «Русская канарейка». И для меня ключевые слова — это имена городов, где происходит действие (Одесса, Алма-Ата, Париж, городки Лигурийского побережья Италии). И — музыкальные термины, звуки, музыка «Реквиема» Моцарта, «контратенор» (это герой романа, он поет невероятно высоким голосом) и так далее. Понимаете, писатель всегда живет в том мире и оперирует словами и понятиями того мира, который в данный период жизни создает, в котором существует и который для него подчас более реален, чем окружающая его действительность.

— А если говорить о бытовом общении с окружающими? Может, у вас любимые слова есть?

— У меня любимое слово «путешествие» и примыкающие к нему, производные от него слова. В сущности, любое слово, которое приводит меня к колесам, к крылу самолета и так далее. Сейчас, например, меня страшно интригует Португалия. Очень хочу там оказаться, но не могу, держит дома работа. Учтите, что я очень давно живу в других, не российских пространствах, следовательно, весь мой лексикон, владение словом, фразой напоминают камеру на плече оператора, в объектив которой попадают новые и новые пейзажи, новые и новые лица, характеры.

— То есть набор слов и выражений, которые вы используете, меняется в зависимости от того, что попадает в этот объектив?

— Разумеется, и это нормально для писателя. Было бы губительно для человека пишущего, если б его инструмент был ограничен набором знаковых понятий. Впрочем, есть и писатели, жизнь и творчество которых основаны на реалиях какого-то определенного мира. Возьмите Дика Френсиса. Подобрать ключевые слова для его книг просто: скачки, лошадь, тренер, жокей, стипль-чез и так далее.

— Есть у писателей свои штампы?

— Есть, но у хороших писателей это штампы высокого класса.

— А что такое штамп высокого класса?

— Это набор виртуозных приемов собственного стиля.

— Захар Прилепин, например, говорил нам, что поймал себя на частом употреблении слова «прямо». И стал его избегать.

— Любой профессионал старается изживать какие-то «любимые» слова. Тем не менее уйти от этого трудно. И у Набокова есть это. В то же время, понимаете, это непременные маячки, по которым мы узнаем стиль того или иного автора. Если бы Гоголь всю жизнь избавлялся от своих любимых слов, которые он широко использует в описаниях — сада, одежды Плюшкина или характера Ноздрева, если бы каждый раз он пытался избавиться от своих личных штампов, то, открыв его книгу, мы просто не узнали бы его стиля, мы бы не отличили его от Лермонтова или Толстого. Штамп — это и умение, и манера строить фразу таким, а не иным образом. Это тоже штамп. Но это штамп, который создается опытом, стилем, жизнью писателя.

Некая милая женщина попросила меня подписать книгу и, желая выразить благодарность, сказала: «Я вам желаю креатива и позитива»

— Есть у вас слова, которые вы ненавидите? От которых коробит?

— Безусловно. Я терпеть не могу, когда восклицают «вау!», если хотят выразить восторг. Я терпеть не могу слово «волнительный», хотя знаю, что это салонное слово середины XIX века. Ненавижу и, насколько это возможно, пытаюсь искоренить в художественном тексте иностранные слова. Для меня было просто звуком вилки по стеклу, когда некая милая женщина попросила меня подписать книгу и, желая выразить благодарность, сказала: «Я вам желаю креатива и позитива»…

— Вы бы запретили какие-то иностранные слова, как это хотят сделать депутаты?

— Писатель не может запретить какие-то слова. Ведь если б я описывала, например, эту сцену с автографом, я была бы вынуждена их использовать. Слово само по себе не плохо и не хорошо. Оно работает во фразе, в предложении, в абзаце, в сочетании с другими словами. А само по себе — оно висит в воздухе. Знаки препинания — вот, кстати, что еще определяет стиль автора.

— Кстати, о знаках препинания. Текст диктанта, который вы составляете, будет больше ориентирован на проверку орфографии или пунктуации?

— Поняла ваш вопрос, но меня так и подмывает ответить, что ни на что подобное этот текст (во всяком случае когда я его писала) не нацелен. Когда ко мне обратились с предложением писать текст для диктанта, я первым делом спросила, что от меня требуется. Если бы мне выдвинули требования, что и как и о чем надо писать, я бы отказалась. Я писатель — такой, какой есть, пишу каким-никаким своим стилем, сложившимся за сорокалетнюю историю моей писательской жизни. И когда мне сообщили, что я могу выбрать сама и тему, и способ ее изложения, и единственное, что меня ограничивает, — это объем, вот тогда я согласилась. К слову, когда филологи стали привычно работать с моим текстом и прислали мне переделанный, очень чужой для меня текст, то я пошла на конфликт, сообщив, что у них есть время обратиться к другому писателю.

Разумеется, мне бы очень хотелось, чтобы «восторжествовала всеобщая грамотность», даже на разных интернет-форумах. Чтобы их участники не писали эти свои идиотские «жжошь нипадеццки»

— Но в итоге вы все-таки будете диктовать?

— Буду, потому что настояла на своем и могу спокойно этот текст подписать своим именем. Хотя, конечно, филологи поработали в том смысле, что нашпиговали три этих маленьких отрывка теми своими бомбами, которые нужны для проверки знаний.

— Тем не менее вы себе ставите какую-то сверхзадачу? Например: «Я хочу, чтобы с помощью моего диктанта люди стали хоть немного грамотнее». Или вы об этом не думаете?

— Знаете, я выбрала интересующую меня тему и выразила в ней то, что меня волновало. Скажем так: разумеется, мне бы очень хотелось, чтобы «восторжествовала всеобщая грамотность», даже на разных интернет-форумах. Чтобы их участники не писали эти свои идиотские «жжошь нипадеццки».

— Но это же сознательное изменение орфографии, это игра.

— Любая игра через какое-то небольшое время становится второй натурой. Те, кто сейчас шутливо подписывает книги и письма словом «аффтар», могут незаметно запамятовать, как это слово пишется по-русски.

Что такое «Тотальный диктант»
Тотальный диктант — это добровольный бесплатный диктант для всех желающих, который проходит одновременно в десятках городов России и мира. Его придумали в 2004 году в Новосибирском государственном университете. Акция проходит раз в год в апреле. Сначала для нее выбирали тексты из русской классики, со временем их специально стали писать известные российские писатели.

В этом году тотальный диктант пройдет 6 апреля в 170 городах России и мира. Дина Рубина будет диктовать его в Новосибирском университете. В Москве «диктаторами» будут Леонид Ярмольник (МВШСЭН), Алексей Кортнев (МЭСИ), Юрий Колокольников (МГУ), Дмитрий Быков (РУДН). Обозреватель «МН» Ксения Туркова будет диктовать в Высшей школе экономики. В Лондоне текст для участников акции прочитает журналистка Божена Рынска.
Чтобы попасть на диктант, нужно зарегистрироваться на сайте.

— Вы поправляете ошибки в речи или на письме? Указываете на них людям?

— Нет, я в этом смысле человек довольно щепетильный. Не могу быть учителем, я вообще не учитель по профессии. Писатель вообще нечто противоположное, как только он начинает учить, он отвлекается. Что я могу сделать? Только писать грамотно сама.

— Но Быков-то преподает.

— Это его личное дело. Возможно, это какой-то его дополнительный интерес. Он вообще человек общественный. Я частное лицо.

— Мы еще не говорили об антислове. Есть для вас такие слова и выражения? Некоторые называют антисловом современности «равнодушие».

— Нет-нет, что вы! Это прекрасное, богатое смыслами слово, которое можно использовать в разных контекстах. Я могу набросать облик высокоморального человека, отметив, что этот человек равнодушен к суете, к активному информационному фону в мире, к алчному желанию быть на виду и влиять на те или иные события. Таким образом, при использовании слова «равнодушно, равнодушный» возникает образ замкнутого, спокойного, погруженного в себя человека.

— Вы говорите, что любите путешествовать, и наверняка сравниваете разные языки друг с другом. Насколько русский язык соответствует определению «великий и могучий»? Может, в нем чего-то не хватает?

— Мне кажется, это абсолютно пустая затея — «мериться языками». Родной язык всегда великий и могучий. Для меня русский язык — это способ дышать, жить, говорить себе какие-то слова, это способ поговорить с внучкой, которая русского языка не понимает, а я тем не менее с ней говорю. Очень сокровенная, очень интимная связь, понимаете? В ней задействованы и мозг, и душа, и сердце, и гортань, и жесты, и мимика, потому что мимика человека, у которого родной язык русский, отличается от мимики человека, у которого родной язык французский. Это разные миры. И каждый язык, будучи родным языком, представляет собой космос, Вселенную — единственную, неповторимую, от начала жизни и до ее конца.


Ксения Туркова


Московские новости, 6 апреля 2013,
Газета №500(500)                                        

Отметки на косяке.О писателе Викторе Астафьеве

«Не надо заводить архивов, над рукописями трястись», - уверял Пастернак. Для честолюбия-то, может, и не надо, а вот для того, чтобы видеть свою судьбу в истории и взаимное отражение этих судьбы и истории в человеке, ничего лучше архивов нет. Как карандашные отметки на дверном косяке, они со строгой улыбкой отмечают наш рост. Беда только, что, вырастая, мы или оставляем дом вместе с отметками, выбирая «пластиковые двери нового поколения», либо, стесняясь домашней истории, стёсываем эти воспоминания, чтобы не конфузиться перед общественным мнением своей доверчиво открытой частной жизнью.
Кто из нас, бывало, не ловил себя на предательстве своего мнения перед наступательной силой общего. Как-то ведь оно сложилось это понятие -«подавляющее большинство». Кого и что подавляющее? А вот как раз твое бедное личное мнение, зарубки твоего роста, чтобы ты сразу стал одного роста со всеми.

А задумался я об этом, когда получил из родного уральского Чусового копии заметок, статей и очерков Виктора Петровича Астафьева (мы были в 50-е годы чусовскими земляками) из газеты «Чусовской рабочий», где Виктор Петрович в эти 50-е годы работал. Я заглядывал в эти заметки в начале перестройки, когда готовил предисловие ко второму собранию астафьевских сочинений в «Молодой гвардии» да уж с той поры позабыл. Да и читал тогда, еще не предчувствуя, куда пойдет страна и наше общее миропонимание. И вот сейчас каждая строка казалась незнакомой, и мысль пошла в неожиданную сторону и выправлять её не захотелось.

Проще всего было бы по нынешней сатирической в отношении прошлого моде поиронизировать, что вот и Виктор Петрович, которого мы знали по публицистике последних лет непримиримым противником советской власти и всего связанного с нею, оказывается, в 50-е годы тоже «дудел в общую дуду» Тут хоть всё подряд выписывай:

«Такому народу, как койвинцы, всё по плечу. Недаром этот дружный спаянный коллектив обогнал в соревновании двух соседей…»

«Борьба с начетничеством и формализмом в партийном просвещении – это борьба за действенность партийной пропаганды…»

«Мать всплакнула и всё пыталась высказать кому-нибудь из работников санатория благодарность за сына. Володя взволновано сказал ей: «Партию надо благодарить, мама. Она нас из могилы вытаскивает. Как только поднимусь, а я обязательно поднимусь, всю свою жизнь отдам нашим людям и партии…»

И названия статей все подстать - «Победы не приходят сразу», «Глубокие пласты», «В дорогу дальнюю», «Больше боевитости»…

Как не посмеяться? Только доблести в такой иронии будет немного. Потому что за его плечами к той поре, как он писал это, будет уже и рассказ «Гражданский человек» такой человеческой отваги, что партийное начальство даже остановит его публикацию. И позднее, когда он уже станет сотрудником газеты, в том же «Чусовском рабочем» читателей будут останавливать его невеселые фельетоны о человеческой глупости и резкое неприятие лжи. И можно и по этим публикациям увидеть, как в соседстве с «боевитостью» растет его душа и прямится зрение.
А мысль-то моя про другое. Не хочется мне после этих, даже и совсем нынче смешных заметок, разделять его стыд, когда он пишет в последние годы одному из своих пермских друзей: « В газете «Чусовской рабочий», оскверняя родное слово, я прославлял любимых вождей и неутомимых советских тружеников…». Он бы действительно «осквернял родное слово», если бы сознательно лгал – писал одно, а думал другое, если бы уже тогда видел то, что увидел позднее, в пору когда «беззаконие и закон разорвали дамбу, воссоединились и хлынули единой волной на ошеломленных людей». А только в том-то и дело, что зрение у него в тот час было другое, - общее было зрение. И совесть его была чиста. И газета была не последняя, и в другом письме он гордился, что они умели тогда сказать много живого и искреннего и дивился, как чусовскому редактору Пепеляеву хватало ума «вывертываться из чужого».

Рассердится он потом и наговорит много такого, что и близкие ему люди каменно замолчат. Дослушай-ка до конца то, что я однажды слышал, когда Алтайское телевидение снимало передачу о нем, и я подумал, что ослышался, что мало ли что срыву скажешь, когда разозлят. А теперь вот по его письму той поры А.Ф.Гремицкой вижу, что нет, не срыву и не в запале он сказал, а раньше подумал: «Повторись война, я нынче ни за что не пошел бы на фронт, чтобы спасать фашизм, только назад красной пуговкой…» Вот как – воевать в Отечественную, значит, «спасать фашизм»! Не с того ли и разгорелся потом такой желанный врагам России и так жарко ими поддержанный разговор о «русском фашизме». И можно было бы раскричаться и обвинить его Бог знает в чем, если бы я не видел, какой ценой он заплатил за этот «срыв» - живого места не теле не было после несчетных ранений, с которыми он прошел эту войну в орденах и медалях. А вот поди ты! Значит, слух наш еще не готов, чтобы услышать все стороны правды, но значит это еще и то, что и нам не надо торопиться сдавать и нашу сторону правды.
Или в другом месте каково слышать о наших отцах в тех же пятидесятых-шестидесятых годах, о которых он так «красиво» писал в «Чусовском рабочем», что при позднем размышлении ему открылось, что «работали плохо, получали мало, жили одним днем, при всеобщем образовании, в том числе и высшем, остались полуграмотной страной. Зато много спали, пили беспробудно, воровали безоглядно. И этому в полусне пребывающему, ко всему, кроме выпивки, безразличному народу, предложили строить демократическое государство…» Это тогда-то «воровали безоглядно»? Это тогда были ко всему безразличны? Не доглядел Виктор Петрович мира до сегодняшних дней – до настоящего безразличия и до настоящего воровства – Бог его берег.

Это я не задним числом так храбр, что вот корю Виктора Петровича. Я и тогда писал ему о своих сомнениях, и мы тяжело расходились. Да не я один. Теперь по книге его писем «Нет мне ответа» вижу, что и Игорь Дедков писал и, вероятно, и тот пермский корреспондент, которому он писал об «осквернении родного языка» в «Чусовском рабочем», потому что, продолжая письмо, Виктор Петрович пишет: «А ты говоришь – злой! От страдания злой, от жизни окружающей, а притворяться не умею и не хочу. Каков есть, вернее, каким стал, таким прошу и жаловать, а любить у нас никто никого не любит».

Очень тут важно – «каким стал», потому что подлинно прежде не был и, пока писал, героев своих любил и именно так, как писал, о них и думал.

И вот дальше там в письме и сказалось то, что побудило меня к этой заметке. Он вспоминает свой первый написанный в Перми роман «Тают снега» и говорит, словно извиняясь за него: «я тогда был сентиментальный, добрый и веселый человек, но это от неразвитости, от всеобщей слепоты и глухоты».

Вот как! – « от неразвитости сентиментален, весел и добр». А как, значит, разовьется, то станет зол и мрачен. И мы знали в нем эти минуты, слышали ожесточенное, забывающее свет сердце во второй части «Последнего поклона», в «Печальном детективе», в «Людочке», в «Проклятых и убитых». Но знали и то, что, как великий художник, он чувствовал разрушительность зла и сам не любил эти страницы, сердито защищая их, как защищают некрасивых детей. Не любил в себе эту, как он писал «переродившуюся с возрастом из детдомовского юмора, к сожалению, злую иронию», потому что опыт лучшей литературы, в том числе и его собственный опыт, научил его, что «что-то путнее создать на земле возможно только с добром в сердце, ибо зло разрушительно и бесплодно».

И вот, перебирая сейчас потемневшие заметки «Чусовского рабочего» с его подписью, я думаю, какой ценой дается нам взросление мысли. Как мы по-русски раскидисто корим себя за то, в чем не были виноваты, как не бывают виноваты доверчивые дети, верящие в правоту взрослого мира. А это был только нормальный рост, зарубка на косяке и там, в той сентиментальности, веселье и доброте он выиграл войну, а не «защитил фашизм назад красной пуговкой», сложил высокое сердце, благодаря которому стал тем писателем, который вырастил и наше сердце. Значит, и там были не одни «слепота и глухота», «неразвитость» и «осквернение языка», а и свет жизни, побеждающей неправду. И его «койвинцы», рвущиеся на целину девушки и верящие в партию юноши его очерков и чусовских рассказов были так же естественны, как жулики, бездельники и лжецы его фельетонов – были растущая, прямящаяся, преодолевающая себя жизнь. Когда-то В.Б.Шкловский замечательно говорил, приглядываясь к технологии добычи золота, что надо сто пудов породы, чтобы намыть два золотника: «Время нас моет. В нас самих сто пудов чепухи, ошибок, быта, ссор, непонимания друг друга. Все это дым, но два драгоценных золотника надо сохранить в себе. Право времени нас просеивать и делать из нас одно слово в своей песне». Скажем от себя, что и наше право просеивать время и не проклинать «породу», без которой не будет ни двух золотников, ни одной песни.

Я уже давно знал и не раз писал об этом, что, если задевшая тебя мысль живая, то каждая книжка немедленно разгибается на «твоей странице», словно все только и думают, как укрепить твою мысль. Отложил работу – дай, думаю, переменю мысль, нарочно, чтобы отойти дальше, открыл книгу Мориса Дрюона об Италии на случайной странице и почти вздрогнул, словно он через плечо смотрел: « С цивилизацией как с наследственностью. Можно ненавидеть своего отца, но невозможно сделать так, чтобы не унаследовать его гены, не повторить его черты. А потому надо заставить себя уважать его, ибо презирать его означает презирать себя… Мы можем надеяться на то, что сделаем больше или лучше, чем наши предшественники, но было бы полным безумием воображать, что мы можем в чем-то коренным образом отличаться от них. Упорствующие в отрицании прошлого показывают лишь, что им ненавистно нечто в их собственном образе, а это отвратительно».

Дверные косяки не надо ломать с перестройками и менять с евроремонтом рыночных реформ, а только видеть, как поднимаются отметки и не останавливаться и не ожесточать сердца, потому что добро созидательно, а зло разрушительно и бесплодно не только в творчестве, а и в самой жизни.

Валентин Курбатов

http://pereprava.org/culture/2098-otmetki-na-kosyake.html

Говорят, что.....

Однажды Стив Джобс выступал с докладом в университете. Его будущая жена сидела в аудитории. Она понравилась ему, и он подошел к ней после доклада. Она дала ему свой номер телефона. В тот же день он решил пригласить ее на обед, но у нее была запланирована деловая встреча. В жизни так бывает. Направляясь к своей машине, Стив спросил себя:

"Что бы я сделал, если бы это был последний день в моей жизни?".

Несложно, догадаться, как он после этого поступил: он мигом вернулся в аудиторию, нашел там эту женщину и увел ее с собой. С тех пор они были вместе.

Осознание того, что ты смертен - великий источник мудрости. Осознание неизбежного конца - это отличная практика, которая является лучшим способом разжечь в себе страсть, готовность идти на риск и с головой окунуться в игру, которую мы зовем жизнью. Такой вопрос к себе позволяет нам сосредоточиться на самом главном. Пока не поздно...

Комплексы разночинной интеллигенции (середина XIX века)

Иллюстрация с обложки книги "Отцы и дети"


Русское дворянство породило русскую интеллигенцию, а дворянская интеллигенция породила разночинную. Новая элита унаследовала и усилила все худшие стороны дворянской культуры. Разночинцы додумали до конца больную мысль дворянской интеллигенции.
С шестидесятых годов XIX века усиливается социальное разложение дворянства, которое не в силах пережить «эмансипацию» и теряет культурное лидерство. Дворян вытесняют разночинцы, которые принимают не лучшую часть их культурного наследства. «Кающийся дворянин чувствовал себя в неоплатном долгу перед народом, бичевал себя сознанием своей исторической виновности, хотя бы лично он и был совершенно “без вины виноватым”; удручённый этим сознанием, он готов был добровольно выкраивать ремни из собственной кожи, чтобы только уплатить по “историческому векселю”. Он… в порыве покаянного настроения готов был носить вериги политического бесправия, жертвовать всеми законнейшими своими правами, чтобы только искупить наследственный “грех отцов”. Кающийся дворянин был склонен к покаянному аскетизму. Наоборот, разночинец, человек, вышедший из народа, уязвлен в сознании своего личного достоинства и чести, он чувствовал себя несправедливо умалённым, искал кругом виноватых перед собою, а при болезненной напряжённости этого своего умонастроения начинал без разбора, направо и налево, подозревать тех, в чью среду он выбился, в непризнании его равным себе, во взглядах сверху вниз, становился болезненно обидчив и подозрителен» (В.М. Чернов).

Разночинец, по определению словаря В.И. Даля, «человек неподатного сословия, но без личного дворянства и не приписанный ни к гильдии, ни к цеху». Секуляризация жизни и резкие социальные перемены способствовали исходу молодёжи из традиционного уклада низовых сословий: детей купцов и духовных лиц, чиновников и низших офицеров, в меньшей степени – мещан и крестьян. «Сами они были воплощённым отрывом от почвы, отщепенцами той народной (духовной, купеческой, крестьянской) Руси, которая живёт ещё в допетровском сознании. Тяжело и круто порвав со “страной отцов”, они, в качестве плебеев, презирают и дворянскую культуру, оставшись вне всякой классовой и национальной почвы, уносимые течением европейского “прогресса”. Идее западников они сообщили грубость мужицкого слова, донельзя упростили всё, и одним фактом этого упрощения снизили уровень русской культуры совершенно так, как снизила его революция 1917 года» (Г.П. Федотов).

Ежегодно из провинции бросались в столицы тысячи молодых людей, для которых жизнь начиналась, как с чистого листа. Нигилистически воспитанное новое поколение отказывалось признавать старые авторитеты и прельщалось новыми идеями. «Эта масса молодых людей, прибывая из провинции в столицы, со смутным чувством глубокой неудовлетворённости и обиженности на жизнь, но в общем настроенная идеалистически, со способностями к анализу и теоретическому мышлению довольно слабыми, но зато с огромной жаждой действовать и всё вокруг себя переделать, страстно набрасывалась… всё на те же французские газеты, французских историков и немецких философов, а в последние десятилетия века – на политэкономические доктрины не для того, чтобы в чём-то разобраться, а для того, чтобы найти сейчас же, немедленно, прямое руководство к действию» (К. Касьянова).

А.И. Герцен в «Былом и думах» так характеризовал интеллигента-разночинца середины XIX века: «Видно было, что он вышел на волю из всех опек и крепостей, но ещё не приписался ни к какому делу и обществу: цели не имел… От постоянной критики всего общепринятого Кельсиев раскачал в себе все нравственные понятия и не приобрел никакой нити поведения… Он далеко не оселся, не дошёл ни до какого центра тяжести, но он был в полной ликвидации всего нравственного имущества. От старого он отрешился, твёрдое распустил, берег оттолкнул и очертя голову пустился в широкое море».

Разночинная волна «снизу» не привносила ничего из народно-корневого. Разночинец преисполнен слепой ненависти и жажды разрушения. Заимствованные «в верхах» дворянской культуры предрассудки фантастично преломлялись в сознании новых поколений безукладья и безвременья. Многих из семинарской молодёжи травмировали униженное положение духовного сословия, обскурантская атмосфера духовных школ, принуждение к религиозной вере. Они бежали от нестерпимой атмосферы, но входили в интеллигентское сословие с прививкой начётничества и дурного рационализма. «Семинаристы и разночинцы принесли с собой новую душевную структуру, более суровую, моралистическую, требовательную и исключительную, выработанную более тяжелой и мучительной школой жизни, чем та школа жизни, в которой выросли люди дворянской культуры» (Н.А. Бердяев).

Для русского человека потеря традиционного жизненного уклада, являющегося носителем смысла жизни, оказывается духовной катастрофой и вызывает бунт всеотрицания, ниспровержения ценностей – порождает нигилизм[1]: «Отсутствие мира гуманистических ценностей срединного морального царства делает богоотступника уже не человеком. Неудивительно, что нигилистическая проказа идёт, прежде всего, из семинарий… Это второе по времени освобождение “бесов”, скованных веригами Православия. Всякий раз взрыв связан с отрывом от православной почвы новых слоёв: дворянства с Петром, разночинцев с Чернышевским, крестьянства с Лениным» (Г.П. Федотов). Молодые люди выпадали из одного уклада и не были способны органично адаптироваться в другом. Оттого разночинец делает заявку на ревизию господствующих мнений и провозглашение новых идей. Но «новизна» заключалась в открытом утверждении нигилистических «ценностей», которые взращивались в культуре дворянской. Достоевский, чувствовавший нерв событий, запишет: «Теперешнее поколение – плоды нигилятины отцов. Страшные плоды. Но и их очередь придёт. Подымется поколение детей, которое возненавидит своих отцов». Когда, по Достоевскому, происходит «встреча двух поколений всё одних и тех же нигилистов», – дети агрессивно отталкиваются и от культуры отцов. Беспочвенность толкает к утопическим и абстрактным, в то же время приземлённым «идеалам». Увлечение романтизмом, шеллингианством и гегельянством вытесняется поклонением более примитивным европейским «богам»: О. Конту, Д. Миллю, Я. Молешотту, Г. Спенсеру. С конца 1850-х годов признаком хорошего тона становятся нигилизм и позитивизм, эмпиризм и материализм.

Типичный разночинец – это полный слепой силы молодой человек, оторванный от органичного жизненного уклада – от почвы. Традиции русского воспитания, образования и быта отвергнуты. «Отрыв шестидесятников от почвы настолько резок, что перед их отрицанием отходит на задний план идейность и на сцену на короткий момент выступает чистый “нигилист”… Нигилизм 60-х годов жизненно в достаточной мере отвратителен. В беспорядочной жизни коммун, в цинизме личных отношений, в утверждении голого эгоизма и антисоциальности (ибо нигилизм антисоциален), как и в необычайно жалком, оголённом мышлении, чудится какая-то бесовская гримаса: предел падения русской души» (Г.П. Федотов). Гордыня всеотрицания не раскрепощает человеческое сознание, но резко ограничивает его и делает крайне зависимым от расхожих предрассудков: «Нигилизм – это лакейство мысли. Нигилист – это лакей мысли» (Ф.М. Достоевский).


Тургеневский Базаров с помощью Писарева становится нарицательным образом, характеризующим эпоху. «Демоны шестидесятников не одни “мелкие бесы” разврата. Базаров не выдумка и Рахметов тоже. Презрение к людям – и готовность отдать за них жизнь; маска цинизма – и целомудренная холодность; холод в сердце, вызов Богу, гордость непомерная – сродни Ивану Карамазову; упоение своим разумом и волей – разумом без взлёта, волей без любви; мрачность, замораживающая истоки жизни, – таково это новое воплощение Печорина, новая демонофания» (Г.П. Федотов). Интеллектуальные мании вели к радикальной идейной доктрине – социализму. Поколение исторического безвременья (выпавшее из судьбы народа) оказалось роковым образом предопределённым к порабощению идеей светлого будущего.
Разделяя с дворянством антипатии, новые люди обрушились на его симпатии. Это было единство в ненависти (два поколения всё тех же нигилистов) и отказ от предрассудков любви. Разночинцу в русской жизни ничто не дорого. Освобождение от традиций освобождало и от тех «предрассудков», которым оставалась верна интеллигенция дворянская: порядочности, чести, долгу, интеллектуальной взыскательности, высокой образованности и культуре. Достоевский характеризовал атмосферу духовного разночинства: «Нравственных идей ни одной не осталось, и, главное, с таким видом, будто их никогда не было… Помутились источники жизни». Разрыв с заветами прошлого создавал тип людей “довременно растленных” (Н.С. Лесков)». «Деморализованные сыны нашей страны» (Н.А. Некрасов) несли в себе заряд беспринципности, ненависти и разрушения.

Сознание разночинца резко сужается, становится поверхностным. Разночинец – это самоуверенный и принципиальный недоучка (недоучившийся семинарист или студент), ибо учиться некогда (зовёт практическое дело) и не у кого (нет авторитетов). Разночинец мог быть узким специалистом, невежественным во всём остальном. Если он был начитанным (как Чернышевский), то знания его были неглубоки и нежизненны. Разночинная культура не одухотворяла и не возвышала человека. «Блистательная» разночинная публицистика поражает своей убогостью и злобностью. Разночинское нашествие варваров очередной раз усугубило болезненное состояние русских культурных слоёв: «За последние полтораста лет сгнили все корни, когда-то связывавшие русское барство с русской почвой» (Ф.М. Достоевский). 

Виктор Аксючиц

От лат. nihil – ничто, установка на абсолютное отрицание.

http://pereprava.org/privacy/2061-kompleksy-raznochinnoy-intelligencii-seredina-xix-veka.html

Психологи: социальные сети повышают самооценку и делают людей одинокими

Почему людям так важно отчитываться в соцсетях о том, что у них происходит?

В прямом эфире радио «Комсомольская правда»  ведущие Елена Ханга и Ольга Медведева выясняют у психолога Дмитрия Сейнова и актера Ярослава Гарнаева, почему социальные сети стали так дико популярны в последнее время и чем они опасны для людей.
Ханга:

- Здравствуйте. Мы с Ольгой Медведевой вас приветствуем. Я обратила внимание, что очень многие из моих знакомых себя постоянно фотографируют и выкладывают в соцсетях полный отчет, что с ними происходит утром, днем, вечером.

Медведева:

- Иногда это имеет печальные последствия. Недавно произошел случай в Иркутской области, в городе Братске, где 16-летняя девочка выложила фотографии, на которых она держит пачки денежных купюр. Тысячные купюры, их очень много. Вскоре с ней познакомился в соцсети молодой человек 20-летний, а через некоторое время нагрянули грабители в квартиру. Они же не знали, что фотография эта была сделана два года назад, когда мама взяла кредит. Они пришли, а денег нет. Они избили девочку, и она попала в реанимацию. Иногда бывают плачевные последствия у таких фотографий.

 Мы сегодня обсудим с нашими экспертами и эту историю, и другие. А пока я бы хотела задать вопрос. Почему людям так важно отчитываться в соцсетях о том, что у них происходит?

  http://www.kp.ru/radio/stenography/65556/    

«Сегодня царит плебейская речь». Константин Богомолов

Режиссер Константин Богомолов сравнивает грамматические ошибки с дурным запахом от человека

— Есть ли, с вашей точки зрения, слово или выражение, которое определяет российскую действительность?

— Это слишком общий вопрос. Настолько же, насколько рыхлой и неоформленной является сама российская действительность. Мне кажется, что действительность лучше характеризуется не смыслом доминирующих в речи сограждан слов, а стилем этой речи. Стиль речи — вот отражение действительности. Речь, пересыпанная жеманными англицизмами, идиотскими лексическими неологизмами, напоминающими лексику зощенковских героев – все эти «артикулировать», «озвучить»... И еще вот эти ужасные «извиняюсь», «кушать» — язык плебеев, раздающийся на каждом углу, в том числе из уст приличных людей. Плебейская речь царит сегодня – речь Яши из «Вишневого сада».

И еще ужасает безграмотность письменной речи. Безграмотность, вызванная как торопливым и неряшливым набором на компьютере, так и просто необразованностью. И то, и другое – печально.

— Какие слова вы считаете сейчас ключевыми для общества?

— Свобода. Атеизм. Ответственность.

— А что бы вы назвали антисловом?

— Антислово... Антислов нет. Любое слово, как бы его ни выворачивали, как бы ни насиловали, само по себе прекрасно. Как человек. Надо только любить слово и находить ему верное время и место.

— В спектакле «Идеальный муж» употребляется слово «жопа», которое депутаты мечтают запретить. Вы готовы были бы платить штрафы за использование таких слов? Можно ли без них обойтись и если нет, то почему?

— Я и налоги этому государству отдаю без ощущения осмысленности своих действий. Что уж говорить про штрафы! Нет, конечно. И не потому, что денег жалко. Но табуирование слов – не дело закона. Это исключительное право личности. Это вопрос и общественного, конечно, но не оформляемого в форме закона договора. Иначе и быть не может.

— И еще об идеях Госдумы. Депутаты все время хотят от чего-то защищать русский язык, например от заимствований. С вашей точки зрения, его надо от чего-то или от кого-то защищать?

— Язык – самоорганизующаяся структура, огромная и сложная. Его нельзя испортить. Но одновременно язык неотделим от носителей его. Себя надо улучшать или исправлять, или оберегать. Себя надо образовывать и свой народ. Остальное приложится, в том числе и богатство языка. Сложная культура, сложное общество – богатый и мощный язык.

— Делите ли вы лексику на свою и чужую? Как можете определить по речи, что перед вами — человек не вашего круга?

— Язык четко выражает человека. По языку можно определить не только социальную принадлежность (она-то мне менее всего интересна), но и тип личности. Это сложные и не всегда объяснимые вещи. Чувство языка, умение считывать по речи, что за человек перед тобой, — это как обоняние.

— Как вы думаете, зрители считывают все цитаты, которые «зашиты» в текст «Идеального мужа»? Вам важно, чтобы считывалось все? Это именно текстовая, цитатная игра или игра на узнавание знакомых всем реалий и ситуаций?

— Не думаю, что зрители все считывают, и для меня не это является главным. Важно, чтобы не было человека, который не нашел бы чего-то для себя. А игра при этом, именно игра как порождение новых смыслов, – это, пожалуй, самое важное, что заложено в спектакль. Я и на чужих спектаклях именно от игры смыслов и цитат получаю наибольшее удовольствие.

— Обращаете ли вы внимание на ошибки в речи или на письме? Какие особенно раздражают?

— Раздражают, как ни странно, грамматические ошибки. Они для меня так же ужасны, как и неправильное ударение, говор. Не могу это объяснить. Мне кажется, это все равно что дурной запах от человека.

— Какие слова или выражения вы бы изъяли из русского языка, если бы это было возможно?

— Никакие. Нельзя руководить языком. Нельзя его чистить и править. Надо мозг свой развивать. Только так.

         Ксения Туркова

    "Московские новости",  23 марта 2013,
     Газета №490(490)

Большинство россиян за последние три месяца не покупали книги

Данные о читательских привычках россиян собрал Всероссийский центр изучения общественного мнения (ВЦИОМ). Респондентов просили ответить, сколько книг за последние три месяца они прочитали, какое количество изданий имеется в их домашних библиотеках и много ли денег они тратят на книги. В проведенном 23 и 24 февраля нынешнего года опросе приняли участие 1600 человек в 138 населенных пунктах в 46 областях, краях и республиках России. Статистическая погрешность не превышает 3,4%.
Результаты исследования показывают, что большинство россиян (77%) за последние три месяца не тратились на книги (исключая необходимую им учебную литературу). У тех, кто все же приобретал печатные книги, средняя сумма расходов на покупку составила 994 рубля. Немного больше потратили респонденты, которые сообщили, что их доходы находятся выше среднего уровня: такие россияне покупают книг на сумму около 1215 рублей за квартал. Люди 45-59 лет выделяют на книги 1101 рублей, а те, кто в указанный срок прочитал четыре и больше книг тратят на их покупку 1420 рублей в квартал.
Отмечается, то последние два года жители России стали читать немного больше: в среднем, 4,23 книги за три месяца на человека , тогда как в 2011 году этот показатель составлял 3,94 книги. Несмотря на небольшой рост, показатель все равно не приближается к уровню начала 1990-х годов, когда среднее количество прочитываемых за квартал книг было 5,14. Самыми активными читателями оказались пожилые респонденты (4,48) и постоянные пользователи Интернета (4,56). Меньше всего читают россияне в возрасте от 25 до 34 лет (4,05).
У 83% россиян есть домашняя библиотека, при этом 46% граждан держат на книжных полках не более 100 изданий (в 2011 году таких респондентов было 49%). У 23% россиян дома находится от 100 до 300 книг (против 19% в 2011 году). За последние два года домашние библиотеки россиян несколько выросли: с 31 до 37% увеличилась доля тех, кто имеет более 100 книг. Но, если в начале 90-х годов обширной коллекцией от 300 до 500 книг в домашней библиотеке обладали 11-15%, то теперь эта цифра понизилась до 8% респондентов (против 6% в 2011 году). Свыше тысячи книг в домашней библиотеке у 3% россиян. Положительная динамика наблюдается среди тех, у кого совсем нет дома книг: количество таких людей снизилось на 3% за два года, с 18% до 15%.
Опрос проводился в феврале 2013 года, в нем приняли участие 1600 человек из 138 населенных пунктов в 46 областях, краях и республиках России.

http://vk.com/shbooks